Когда сцена превращается в протокол: как канцелярит меняет художественную прозу

Почему проблема не в отдельных словах — и как редактировать канцелярит, не ломая смысл и голос рассказчика

Сравним два небольших фрагмента.

Первый:

Получив сообщение, Андрей перечитал его и позвонил сестре. Она не ответила. Тогда он вызвал такси и поехал к ней.

Второй:

После получения сообщения Андрей повторно ознакомился с его содержанием и позвонил сестре. Она не ответила. После этого он вызвал такси и поехал к ней.

Второй вариант длиннее, но дело не только в длине. Его можно немного сократить, не избавившись от главной проблемы. Даже сохранив почти те же слова, всё равно почувствуешь, что между Андреем и происходящим возникла прослойка.

В первом фрагменте Андрей перечитывает сообщение, звонит сестре; она не отвечает; затем он вызывает такси и едет к ней. Во втором фактическая последовательность сохраняется, но часть действий получает более отчётное оформление: ПОЛУЧИВ СООБЩЕНИЕ превращается в ПОСЛЕ ПОЛУЧЕНИЯ СООБЩЕНИЯ, ПЕРЕЧИТАЛ — в ПОВТОРНО ОЗНАКОМИЛСЯ С ЕГО СОДЕРЖАНИЕМ, а ТОГДА — в более отстранённое ПОСЛЕ ЭТОГО.

Сцена начинает напоминать отчёт о произошедшем.

Именно это различие интереснее привычного поиска слов вроде ЯВЛЯЕТСЯ, ОСУЩЕСТВЛЯТЬ или ДАННЫЙ.

Канцелярит — не словарь запрещённых слов

Термин «канцелярит» вошёл в широкий обиход благодаря Корнею Чуковскому и его книге «Живой как жизнь». Первое издание вышло в 1962 году.

Разговор о канцелярите легко свести к списку подозрительных языковых маркеров.

Нашёл ЯВЛЯЕТСЯ, ОСУЩЕСТВЛЯТЬ, ДАННЫЙ, отглагольное существительное или пассивную конструкцию — удаляй.

Такой подход удобен. И именно поэтому опасен.

Официально-деловой стиль сам по себе не является испорченным русским языком. У него есть задачи, для которых стандартизованность, точность, однозначность, неличный характер и ограниченные возможности синонимической замены не недостатки, а рабочие свойства. В договоре повтор одного и того же термина может быть полезнее красивой вариативности: документу нужна стабильность обозначений. «Грамота» относит к характерным особенностям официально-делового стиля широкое употребление отглагольных существительных, стандартизированные обороты, ограниченные возможности синонимической замены и частые лексические повторы.

Лингвист Владимир Алпатов в статье «В защиту канцелярита» рассматривает проблему шире простой критики делового языка: он выделяет три аспекта — стилистический, связанный с иерархией жанров, и политический. Для нашей темы особенно важен первый из них: уместность языкового средства зависит от речевой сферы и функции.

Для этой статьи полезно развести два рабочих понятия.

КАНЦЕЛЯРИЗМ — отдельное слово, оборот или конструкция, связанные с официально-деловым регистром.

КАНЦЕЛЯРИТОМ я буду называть их функционально немотивированное проникновение в повествование, когда чужой речевой режим начинает менять способ представления события.

Поэтому полезнее задать другой вопрос.

Не «есть ли здесь канцелярское слово?», а что произошло со способом рассказать событие?

Для дальнейшего разбора я введу более широкую рабочую модель — ЭФФЕКТ ПРОТОКОЛИЗАЦИИ. Это не устоявшийся лингвистический термин, а обозначение, используемое в рамках этой статьи.

Протоколизация возникает, когда происходящее начинает предъявляться прежде всего как зафиксированный, классифицированный или процедурно оформленный факт. Человек действует — а текст сообщает о проведённом действии. Человек что-то видит — а повествование фиксирует наличие объекта. Человек принимает решение — а решение оказывается принятым.

ПРОТОКОЛИЗАЦИЯ и КАНЦЕЛЯРИТ здесь не синонимы. Канцелярит связан с функционально немотивированным вторжением официально-делового регистра. Протоколизация описывает более широкий эффект представления события и может возникать также при использовании технического или системного регистра. Для этой статьи она важна прежде всего как один из возможных эффектов, которыми канцелярит меняет художественное повествование.

Иногда именно это и нужно автору. Но если переход произошёл сам собой, вместе с регистром могут измениться динамика сцены, агентность, конкретность и даже голос рассказчика.

Что протоколизация делает с событием

Один из механизмов — перенос смыслового действия из глагола в существительное.

ОН ПРОВЕРИЛ ЗАМОК.

ОН ОСУЩЕСТВИЛ ПРОВЕРКУ ЗАМКА.

Во второй фразе действие никуда не исчезло: оно выражено словом ПРОВЕРКА. Но глагол ОСУЩЕСТВИЛ уже значительно слабее показывает само происходящее.

М. Н. Кожина, Л. Р. Дускаева и В. А. Салимовский отмечают, что глагольно-именные сочетания типа ОКАЗЫВАТЬ ПОМОЩЬ — ПОМОГАТЬ, ПРОИЗВОДИТЬ ОСМОТР — ОСМАТРИВАТЬ характерны прежде всего для книжной речи; далее авторы указывают, что случаи расщепления сказуемого отяжеляют выражение и несут на себе печать канцелярского стиля.

Это, однако, не означает, что существительное ПРОВЕРКА необходимо уничтожить при любом появлении.

ПОСЛЕ ПРОВЕРКИ ЗАМКА ОН УСПОКОИЛСЯ.

Здесь существительное удобно сворачивает уже известное действие и задаёт временную границу. Превратить его в глагол только потому, что перед нами отглагольное существительное, означало бы редактировать морфологию, а не текст.

Другой механизм затрагивает деятеля.

НАЧАЛЬНИК РЕШИЛ ОТМЕНИТЬ РАСПОРЯЖЕНИЕ.

БЫЛО ПРИНЯТО РЕШЕНИЕ ОБ ОТМЕНЕ РАСПОРЯЖЕНИЯ.

Обе фразы могут описывать один и тот же эпизод, но распределяют внимание по-разному. В первой прямо назван деятель — начальник, а действие выражено глаголом РЕШИЛ. Во второй на передний план выходит само решение как оформленный факт. Кто именно его принял, можно не сообщать вообще.

Здесь легко впасть в другую крайность и объявить всякий пассив способом «спрятать виновного». Это тоже было бы механическим правилом.

В пассивной конструкции объект действия становится подлежащим, а субъект действия может быть выражен зависимой формой или вообще остаться неназванным. Для художественного текста решающим становится не наличие пассива, а причина такого выбора.

ДВЕРЬ БЫЛА ЗАПЕРТА.

Здесь нас интересует прежде всего то, что фраза сообщает состояние двери и не называет того, кто её запер. Конструкция с кратким страдательным причастием допускает здесь и результативное прочтение, поэтому использовать её как однозначный пример пассива не стоит.

Проблема возникает, когда деятель исчезает без смысловой или художественной необходимости.

Другой сдвиг происходит на уровне конкретности.

ОН БРОСИЛ ОКУРОК В СУХУЮ ТРАВУ.

ОН ДОПУСТИЛ НАРУШЕНИЕ ТРЕБОВАНИЙ ПОЖАРНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ.

Вторая фраза может быть уместнее в акте или протоколе, где важно квалифицировать поступок по установленным правилам. Первая сообщает о конкретном действии человека, а вторая — к какой нормативной категории оно относится.

В официальном документе такая операция часто необходима. Художественной сцене нередко требуется обратное: вернуть общей категории наблюдаемую форму.

Похожий сдвиг происходит с предметами. «Грамота», описывая официальный стиль, приводит очень показательный пример: конкретный АВТОМОБИЛЬ или МОТОЦИКЛ могут заменяться более общим обозначением ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО, АУДИТОРИЯ или ЗАЛ — словом ПОМЕЩЕНИЕ.

В документе такой переход от видового к родовому может быть функционально оправдан: иногда важнее категория объекта, чем его индивидуальные признаки.

В художественном тексте тот же переход к более общему обозначению способен изменить речевой регистр.

Представим:

У ворот стояла машина. Андрей обошёл машину и посмотрел на разбитую фару.

Если правило «повтор нужно убрать любой ценой» применять механически, один из крайних результатов может выглядеть так:

У ворот стояла машина. Андрей обошёл транспортное средство и посмотрел на разбитую фару.

Повтор исчез, но вместе с ним изменился речевой регистр. Нейтральное МАШИНА уступило место родовой официальной номинации ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО.

То есть одна локальная проблема исправлена ценой появления другой.

Профессиональная правка здесь не обязана искать редкое обозначение. Иногда достаточно перестроить фразу или оставить естественный повтор, если любая замена звучит хуже.

То же происходит со временем:

ПОКА ВРАЧ ОСМАТРИВАЛ РЕБЁНКА, МАТЬ СТОЯЛА У ОКНА.

В ПРОЦЕССЕ ПРОВЕДЕНИЯ ВРАЧОМ ОСМОТРА РЕБЁНКА МАТЬ СТОЯЛА У ОКНА.

Во втором варианте тот же осмотр превращается в процедуру, а эта процедура — во временную рамку для второго действия; врач при этом остаётся назван субъектом осмотра.

Наконец, протоколизации может подвергнуться переживание:

ЭТО СООБЩЕНИЕ МЕНЯ ВСТРЕВОЖИЛО.

ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ ВЫЗВАЛО У МЕНЯ ЧУВСТВО ТРЕВОГИ.

Здесь исходное переживание сохраняется значительно точнее, чем в механической паре ИСПУГАЛСЯ — ПОЧУВСТВОВАЛ ТРЕВОГУ. Меняется прежде всего способ его предъявления. Во второй фразе между реакцией и читателем появляется дополнительная языковая конструкция: непосредственное МЕНЯ ВСТРЕВОЖИЛО разворачивается в констатацию ЧУВСТВА ТРЕВОГИ.

Получается, что канцелярский сдвиг может проявляться сразу на нескольких уровнях. На поверхности меняется лексика. Глубже перестраивается грамматическая организация действия. Ещё глубже меняется семантическая категория: машина становится транспортным средством, поступок — нарушением, непосредственная эмоциональная реакция — констатацией чувства.

А в художественном тексте вслед за этим иногда сдвигаются дистанция и голос: рассказчик уже не столько воспринимает событие, сколько регистрирует его.

Последнее важно формулировать осторожно. Канцелярская конструкция сама по себе не «переключает фокализацию». Но редактору стоит проверить, не возникла ли вместе со сменой регистра ненужная дистанция между воспринимающим субъектом и происходящим.

Маркер ещё ничего не доказывает

Полезная редакторская привычка — не считать внешнюю форму приговором.

Возьмём сочетание ПРОИЗВЕСТИ ВПЕЧАТЛЕНИЕ.

По простому механическому правилу оно выглядит подозрительно: глагол широкого значения плюс существительное. Однако справочная служба «Грамоты» прямо фиксирует: принято говорить ПРОИЗВЕСТИ ВПЕЧАТЛЕНИЕ.

Редактор, сверяясь со стоп-листом, может отметить ОСУЩЕСТВИТЬ ПРОВЕРКУ и ПРОИЗВЕСТИ ОСМОТР как подозрительные конструкции, а затем по внешнему сходству отнести туда же ПРОИЗВЕСТИ ВПЕЧАТЛЕНИЕ.

Ошибка возникает потому, что редактор диагностирует схему, не проверив, как конкретное сочетание существует в языке и какую функцию выполняет в этом тексте.

То же касается пассивных конструкций.

БЫЛО ПРИНЯТО РЕШЕНИЕ СКРЫТЬ РЕЗУЛЬТАТЫ.

Такая конструкция может быть оправданна, если автору важно не называть того, кто принял решение, или размыть ответственность за него.

Похожая осторожность нужна и в случаях вроде:

ДВЕРЬ БЫЛА ЗАПЕРТА.

Правка КТО-ТО ЗАПЕР ДВЕРЬ добавит деятеля, которого исходная фраза не называла.

Номинализация может быть нейтральной, пассив — функционально оправданным, а книжное слово — естественным для конкретного рассказчика. Даже очевидный канцеляризм может быть нужен, если он характеризует персонажа или систему.

МАРКЕР — НЕ ДИАГНОЗ.

Маркер только говорит редактору: здесь стоит проверить функцию.

Как автор сам выращивает канцелярит во время правки

Есть особенно неприятный путь появления канцелярита: текст может ухудшиться не при первом написании, а в процессе добросовестной саморедактуры.

Представим две фразы:

Он отдал документы секретарю. Потом отдал ключи охраннику.

Автор замечает повтор ОТДАЛ и пытается его убрать:

Если срабатывает упрощённое правило «одинаковое слово рядом нельзя оставлять», может получиться:

Он отдал документы секретарю. Затем осуществил передачу ключей охраннику.

Повтор исчез.

Проза ухудшилась.

Тот же сбой легко увидеть, если механически применить правило разнообразия к другой фразе:

Она подошла к машине. В машине никого не было.

После механической замены:

Она подошла к машине. В транспортном средстве никого не было.

Словарное разнообразие выросло, зато повествовательный голос внезапно получил административную должность.

Такую операцию удобно назвать здесь ЛОЖНОЙ СИНОНИМИЗАЦИЕЙ. Это рабочее редакторское обозначение, а не термин, который я предлагаю приписать академической лингвистике.

При ложной синонимизации новое слово обозначает примерно тот же объект или действие, но приходит из другого регистра, сдвигает степень конкретности, семантический объём или перспективу высказывания.

ВРАЧ появляется МЕДИЦИНСКИЙ СПЕЦИАЛИСТ.

ПОМОГ заменяется на ОКАЗАЛ СОДЕЙСТВИЕ.

ИЗМЕНИЛ на ОСУЩЕСТВИЛ ИЗМЕНЕНИЕ.

МАШИНА на ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО.

Ни один из этих вариантов не обязательно плох во всех контекстах. Само желание избежать повтора ещё не делает такую правку ошибочной. Проблема появляется, когда ради разнообразия выбирается вариант, который без функциональной необходимости оказывается иным по регистру, степени конкретности, объёму значения или перспективе высказывания.
 

Повтор сам по себе недостаточен для диагноза: в художественной речи он может выполнять композиционную или выразительную функцию. Самый очевидный пример — анафора, которая строится на повторении одинаковых элементов.

Ждал. Ждал до полуночи. Ждал, пока погасло последнее окно.

Если любой ценой развести эти повторения синонимами и описательными оборотами, исчезнет сам ритмический приём.

Разумеется, большинство случайных повторов не являются анафорой. Некоторые действительно мешают. Но логика профессиональной правки начинается не с команды ЗАМЕНИТЬ, а с вопроса о цене замены.

Что мы приобретаем?

Что теряем?

Повтор может стоить тексту почти ничего, а его устранение — точности, естественности, ритма или регистра.

Поэтому естественный повтор нередко лучше неестественной вариативности.

Пять вопросов вместо стоп-листа

Практическая диагностика может быть достаточно строгой и при этом не превращаться в арифметику. Для подозрительного места полезно последовательно проверить пять вещей.

Первое — АГЕНТНОСТЬ.

Кто действует? Субъект понятен или деятель исчез за ПРОВЕДЕНИЕМ, ОСУЩЕСТВЛЕНИЕМ, ПРИНЯТИЕМ МЕР и безличной конструкцией? Если исчез, нужно понять, зачем.

Второе — ДЕЙСТВИЕ.

Его действительно называет глагол или основная семантика спряталась в существительном: ПРОВЕРКА, ОСМОТР, ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ, ПРОВЕДЕНИЕ?

Третье — КОНКРЕТНОСТЬ.

Мы видим машину, окно, окурок и конкретный поступок или уже получаем ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО, КОНСТРУКЦИЮ, ФАКТ НАРУШЕНИЯ?

Четвёртое — ПЕРСПЕКТИВА.

Такая формулировка естественна для текущего восприятия героя или звучит так, словно событие задним числом классифицирует внешний наблюдатель?

Пятое — ГОЛОС.

Мог ли именно этот рассказчик именно в этой точке повествования выбрать такую формулировку?

Ответы на все пять вопросов не нужно переводить в баллы: совпадение нескольких признаков лишь даёт основание внимательнее проверить функцию конструкции.

После диагноза наступает более сложная часть — правка.

Начинать её безопаснее с восстановления исходного смысла. Нужно понять, кто совершил действие, что именно произошло, какую степень конкретности имел исходник и что было известно рассказчику.

Затем можно вернуть действие смысловому глаголу, если оно без необходимости превратилось в существительное; вернуть агента в позицию действующего лица, если он установлен исходником или контекстом, а его устранение ничем не оправдано; заменить административную категорию непосредственным обозначением, если этого требует точка зрения.

И только после этого проверять ритм.

Профессиональная правка не обязана быть короче. Она обязана быть точнее.

Хорошая фраза тоже может оказаться плохой правкой

Особая опасность возникает, когда редактор начинает писать лучше автора не в стилистическом, а в фактическом смысле.

Исходник:

После получения сообщения Андрей принял решение немедленно выехать к сестре.

Можно убрать очевидную тяжесть:

После получения сообщения Андрей решил немедленно выехать к сестре.

Фактическая модель сохранилась.

Но соблазн велик продолжить:

Андрей дочитал сообщение, схватил ключи и поехал к сестре.

Третья версия живее. В ней есть движение и предметность.

Только это уже другое событие.

Исходный текст не говорил, что Андрей дочитал сообщение. Не говорил, что он взял ключи. И даже РЕШИЛ ВЫЕХАТЬ ещё не гарантировало, что поездка состоялась.

Редактор добавил реальность, чтобы красиво удалить канцелярскую форму.

Поэтому стилистическая правка должна проходить контроль сохранения смысла. Внутри редакторской работы это правило можно сделать почти техническим: не изменились ли субъект, объект, время, причинность, модальность, степень уверенности и фактический статус действия?

Лечение канцелярита не даёт права дописывать сцену за автора.

Когда протокольный язык становится литературой

До сих пор речь шла о случаях, когда официальный регистр проникает в повествование без видимой художественной задачи. Но официальный регистр способен выполнять и прямо противоположную функцию: становиться выразительным материалом.

Н. А. Кожевникова, исследователь языка Андрея Платонова, показывает, как публицистическая и канцелярско-деловая фразеология в прямом или деформированном виде переходит у Платонова и в речь повествователя, и в речь персонажей. В его прозе она может работать как иронически, так и серьёзно.

Один из коротких примеров, которые приводит исследователь, почти идеально демонстрирует необычную смену способа называния:

ОНИ УВИДЕЛИ ТАМ ОТСУТСТВИЕ ЛЮДЕЙ.

В платоновской фразе само ОТСУТСТВИЕ становится объектом восприятия: отвлечённое понятие получает почти предметный статус.

В бытовой логике человек видит пустое помещение, пустую улицу или просто замечает, что людей нет. Здесь канцелярская деформация не засоряет голос. Она и есть часть голоса.

Тот же эффект протоколизации может работать на совершенно разных эмоциональных полюсах. Ниже — три примера из моих рассказов.

В сатирической истории «Вонючка» герой, которого цифровая система по ошибке зарегистрировала умершим, приходит в МФЦ и пытается доказать очевидное:

— Для отмены смерти требуется идентификация живого пользователя.

— Вот он я!

— Устное присутствие пользователя не является цифровым подтверждением жизни.

Следующим шагом ему предлагают пройти «цифровую идентификацию трупа».

Если передать тот же смысл обычной человеческой речью — например, ТО, ЧТО ВЫ ГОВОРИТЕ СО МНОЙ ЛИЧНО, НЕ СЧИТАЕТСЯ ЦИФРОВЫМ ПОДТВЕРЖДЕНИЕМ ТОГО, ЧТО ВЫ ЖИВЫ, — ситуация останется абсурдной, но существенная часть комизма исчезнет.

Система смешна именно потому, что говорит безупречно серьёзно. Она не замечает противоречия между человеком перед стеклом и процедурой подтверждения. Для неё физическое присутствие относится к одной категории доказательств, цифровая идентификация — к другой, и первая не отменяет требований второй.

Здесь официальный регистр не ошибка. Он производит сатиру.

В рассказе «Оружие, которому стыдно» сходная операция работает уже без комического эффекта.

Оператор ударного дрона видит на экране:

ВЕРОЯТНОСТЬ ПРИСУТСТВИЯ НЕКОМБАТАНТОВ: 0,12.

Рассказчик объясняет, что когда-то проценты мешали герою. Потом перестали:

Есть внутренний норматив. Есть порог. Есть подпись аналитика. Если каждую цифру превращать обратно в человека, смена никогда не закончится.

Позднее другой персонаж формулирует тот же механизм ещё жёстче:

— Что моя работа — проверить цифру. Не машину на дороге. Не людей. Цифру.

Здесь протокольный язык работает на моральное дистанцирование. Человек превращается в вероятность, вероятность — в допустимый порог, решение — в подтверждение.

Особенно показателен эпизод, где на экране появляются лица погибших, рядом с ними номера операций и проценты, а рассказчик замечает: никаких слов «убийство», никаких обвинений — только служебные данные.

Система не обязана лгать, чтобы дистанцировать человека от последствий. Иногда достаточно правильно выбрать категорию описания.

Третий вариант этого приёма появляется в первой части рассказа «Репродуктивное принуждение», озаглавленной «Восемнадцать недель». Героиня обнаруживает в журнале медицинской системы запись:

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ: НЕ ПОЛУЧЕНО.

ДОВЕРЕННЫЙ ОПЕРАТОР: АКТИВЕН.

СЛУЖЕБНЫЙ СЕРТИФИКАТ: DNS_MAIN.

РЕЖИМ СОГЛАСОВАНИЯ: SERVICE OVERRIDE.

УВЕДОМЛЕНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ: ОТКЛЮЧЕНО.

Человеческий смысл ситуации страшнее системного описания: решение, относящееся к телу женщины, было принято без её согласия.

В этой записи нет слов ПРЕДАТЕЛЬСТВО, ПРИНУЖДЕНИЕ или ПРАВО РАСПОРЯЖАТЬСЯ ЧУЖИМ ТЕЛОМ. В ней есть пользователь, оператор, сертификат, режим согласования и состояние уведомления.

Так язык полномочий становится способом показать саму природу насилия: оно прошло через систему не как насилие, а как комбинация разрешений.

Получаются три разных художественных результата одного общего эффекта — протоколизации. В «Вонючке» протокольная логика смешит. В «Оружии, которому стыдно» она позволяет не видеть человека. В «Репродуктивном принуждении» показывает, как личная автономия переводится в управляемые права доступа.

Художественная функция определяется не происхождением слов, а тем, что их отчуждение делает со сценой.

Лаборатория редактора

Теперь попробуем применить всё сразу к фрагменту, в котором настоящие проблемы смешаны с ложными маркерами.

Исходник:

После осмотра квартиры решение ещё раз проверить балкон было принято участковым. Хозяин стоял у двери и ждал. Дверь на балкон была заперта. Участковый проверил замок, затем осуществил проверку оконной ручки. После проверки он ничего не сказал.

Если редактировать по формальным признакам, хочется уничтожить всё подозрительное сразу: ПОСЛЕ ОСМОТРА, конструкцию РЕШЕНИЕ ЕЩЁ РАЗ ПРОВЕРИТЬ БАЛКОН БЫЛО ПРИНЯТО УЧАСТКОВЫМ, формулировку ДВЕРЬ БЫЛА ЗАПЕРТА, цепочку однокоренных ПРОВЕРИТЬ / ПРОВЕРИЛ / ПРОВЕРКА, конструкцию ОСУЩЕСТВИЛ ПРОВЕРКУ.

Получится, например:

После осмотра квартиры участковый решил ещё раз проверить балкон. Хозяин стоял у двери и ждал. Хозяин запер дверь на балкон. Участковый проверил замок, осмотрел оконную ручку и, проверив всё, ничего не сказал.

Текст стал активнее, но получил сразу несколько смысловых подмен.

Во-первых, ДВЕРЬ БЫЛА ЗАПЕРТА превратилась в ХОЗЯИН ЗАПЕР ДВЕРЬ: редактор сам назначил деятеля.

Во-вторых, ПРОВЕРКА ОКОННОЙ РУЧКИ стала ОСМОТРОМ: проверить ручку можно не только взглядом, но и движением, поэтому ОСМОТРЕЛ сужает возможное действие.

Наконец, ПРОВЕРИВ ВСЁ допускает расширительное прочтение по сравнению с конкретно названными замком и ручкой.

Теперь попробуем отредактировать не маркеры, а функции.

После осмотра квартиры участковый решил ещё раз проверить балкон. Хозяин стоял у двери и ждал. Дверь на балкон была заперта. Участковый проверил сначала замок, затем оконную ручку и ничего не сказал.

Что изменилось?

РЕШЕНИЕ ЕЩЁ РАЗ ПРОВЕРИТЬ БАЛКОН БЫЛО ПРИНЯТО УЧАСТКОВЫМ превратилось в УЧАСТКОВЫЙ РЕШИЛ ЕЩЁ РАЗ ПРОВЕРИТЬ БАЛКОН. Деятель был назван и в исходнике, но пассивная конструкция отодвигала его из позиции подлежащего; заметной художественной задачи у такой перестройки нет.

ПОСЛЕ ОСМОТРА КВАРТИРЫ осталось. Номинализация здесь компактно обозначает завершённый этап и не заставляет фразу звучать как протокол.

При этом текст по-прежнему не уточняет, кто именно проводил осмотр.

ДВЕРЬ БЫЛА ЗАПЕРТА тоже осталось. Эта формулировка сообщает состояние двери и не добавляет неизвестного деятеля.

ОСУЩЕСТВИЛ ПРОВЕРКУ ОКОННОЙ РУЧКИ стало частью общей конструкции ПРОВЕРИЛ СНАЧАЛА ЗАМОК, ЗАТЕМ ОКОННУЮ РУЧКУ.

Цепочку ПРОВЕРИЛ / ПРОВЕРИЛ здесь, напротив, можно снять без всякой регистровой подмены: два действия имеют один и тот же глагол и спокойно соединяются. Это тоже часть профессиональной диагностики: повтор не нужно сохранять из принципа, если его можно устранить с нулевой смысловой ценой.

Редактору не платят за количество заменённых слов. Хорошая правка иногда состоит в том, чтобы ничего не исправить там, где исправление уже стало бы ошибкой, а иногда — в том, чтобы найти простое решение без смысловых потерь.

Вернуть рассказчику его способ видеть

Канцелярит легко искать по словам, потому что слова видны.

Гораздо труднее заметить момент, когда изменяется сама модель высказывания.

Человек становится ЛИЦОМ, машина — ТРАНСПОРТНЫМ СРЕДСТВОМ, действие — ПРОВЕДЕНИЕМ МЕРОПРИЯТИЯ, переживание — ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ РЕАКЦИЕЙ.

Но даже эти превращения нельзя судить вне контекста.

В договоре родовое обозначение может обеспечивать единообразие и нужную степень обобщения. В сатире уже сам официальный регистр способен создавать комизм; в антиутопии — показывать власть системы; в речи персонажа — характеризовать профессию, образование или привычку прятаться за формулами.

Ошибка возникает тогда, когда чужой речевой режим начинает незаметно выполнять работу рассказчика вместо самого рассказчика.

Поэтому вопрос ЕСТЬ ЛИ ЗДЕСЬ КАНЦЕЛЯРИЗМ? полезен только как начало проверки.

Следом должны появиться другие: кто действует, что мы действительно видим, не сменилась ли конкретная вещь административной категорией, не исчез ли без причины субъект, не стала ли человеческая реакция протоколом собственного существования?

А затем самый простой и одновременно самый трудный вопрос:

МОГ ЛИ ИМЕННО ЭТОТ РАССКАЗЧИК ИМЕННО ЗДЕСЬ СКАЗАТЬ ЭТО ИМЕННО ТАК?

Если да, конструкцию, возможно, вообще не нужно трогать.

Если нет, редактору предстоит вернуть тексту не «простоту» и не разговорность, а соответствие между событием, точкой зрения и голосом.

Канцелярит начинается не там, где появляется отдельное официально-деловое средство, а там, где такой регистр без художественной необходимости начинает перестраивать повествование. Протоколизация — один из возможных результатов этого сдвига, но не его синоним.

И хорошая редактура здесь не охотится за существительными на -НИЕ. Она возвращает действию деятеля там, где он установлен исходником или контекстом, но был устранён без необходимости, вещи — нужную степень конкретности, а рассказчику — собственный способ видеть мир.

Список литературы:

Чуковский К. И. Живой как жизнь: разговор о русском языке. М.: Молодая гвардия, 1962.

Алпатов В. М. В защиту канцелярита // Жанры речи. 2018. № 4 (20). С. 254–260. DOI: 10.18500/2311-0740-2018-4-20-254-260.

Кожина М. Н., Дускаева Л. Р., Салимовский В. А. Стилистика русского языка. 4-е изд., стер. М.: Флинта: Наука, 2008.

Голуб И. Б. Стилистика русского языка. 11-е изд. М.: Айрис-пресс, 2010.

Кожевникова Н. А. Превращения слова в прозе А. Платонова // Русский язык. 2002. № 48.

Грамота.ру. Официально-деловой стиль // Русский язык: краткий теоретический курс для школьников.

Горшков А. И. Функциональные стили речи: уместность, возведённая в правило // Журнал Грамоты. 6 марта 2024.

Грамота.ру. Ответ справочной службы № 247055. 11 октября 2008.

Русская грамматика (RusGram). Причастие. Раздел о предикативном употреблении страдательных причастий прошедшего времени.